Письмо это, как вы понимаете, ни в коей мере не предназначалось для печати. Оно сугубо личное, к тому же парень ни о чем не просит - он просто изливает душу. Меня как профессионала-журналиста поразил хороший литературный слог автора. Так писать может человек, который много читал и которого хорошо учили русскому языку. Кроме того, из письма вырисовывается достаточно отчетливо внутренний облик автора, облик человека, который вызывает и доверие, и сострадание. И тем не менее чтобы убедиться в этом, надо было встретиться с самим Николаем, посмотреть в его глаза, поговорить...

И вот я в Цивильске, в так называемом СИЗО - следственном изоляторе временного содержания. По существу, это та же самая тюрьма, только сидят в ней люди, еще не осужденные, ожидающие суда. Иногда они ждут его по нескольку месяцев, иногда - по многу лет. Николай здесь уже более полугода.

Встречу с ним мне организовали в так называемой оперчасти - не говорить же по душам в многолюдной тюремной камере. На беседе присутствовал только начальник СИЗО, или, как оно называется официально, "учреждения ИЗ-15/2", подполковник Сергеев Владимир Михайлович, человек, как я заметил, немногословный - во время беседы он вообще не проронил ни слова...

Николай вошел в кабинет в сопровождении конвоира, держа руки за спиной. В глазах его читалась явная настороженность. Парень щуплый, невысокого роста, но лицо умное, выразительное. Я предложил ему сесть, налил чаю, объяснил, как и почему оказался здесь. Глаза Николая потеплели: "Любовь Ивановна - очень добрая женщина, она всегда о нас заботилась, как родная". За чаем разговорились, Николай рассказал про свою нерадостную жизнь.

...Ему было год и четыре месяца, когда умерла мать. Отец вскоре женился снова, и для мальчика началась сущая каторга. Отец пил, мачеха тоже, вечные скандалы и вечное чувство голода. Николая по доброте сердечной подкармливали соседи, и у них же часто он жил неделями, когда в доме начинался загул. И несмотря на это, он хорошо учился, был почти круглым отличником. В пятом классе у Николая появилась новая классная руководительница. Она понимала, что в отчем доме мальчику не будет жизни, договорилась с его отцом, чтобы определить Николая в школу-интернат. Отец не только не возражал, но даже пожалел, что раньше не догадались подсказать ему. Так Николай оказался в Козловке, где и прожил в сиротском доме до окончания средней школы.

В Саранске живет двоюродный брат его покойной матери: какой-никакой, но все-таки родственник. Он помог ему устроиться экспедитором. Николай действительно завысил цену на водку. Конечно, преступление, но по нынешним временам вполне могли осудить его условно, если бы адвокат был толковый да родные похлопотали... Произошло это в 95-м, но за два года до саранской истории была другая.

В ноябре 93-го приезжал Николай в Шоршелы, свое родное село. Накануне отъезда сидел на лавочке возле дома, его увидели товарищи-односельчане. Подошли, поговорили, потом предложили смотаться с ними в Новочебоксарск - "проветриться". Николай сказал, что наутро уезжает в Саранск, уже билет взял, а сейчас ждет девушку - попрощаться. Ребята настаивать не стали, отправились в Новочебоксарск без него.

"Проветрились" они там своеобразно - украли машину. Их задержали. Троих. Четвертому удалось скрыться, и они сказали, что это был Николай. Его объявили в розыск. И когда спустя два года задержали в Саранске по "водочному делу", и вскрылось то, старое - об угоне машины, Николая этапировали в родную Чувашию. Продержали в Цивильском СИЗО шесть месяцев, следствие грозило затянуться, его затребовали назад в Саранск и там, наконец, судили. Отсидел он чуть более года. Выпустили досрочно за примерное поведение.

В мае 98-го он приезжал в свои Шоршелы поменять паспорт. На следующий год приехал снова - в отпуск. И даже не подозревал, что "дело об угоне" продолжает "висеть" на нем, что он по-прежнему в розыске, хотя ни от кого и нигде не скрывался, жил открыто. И вот вечером 10 сентября пришел к нему деревенский участковый и забрал. И с тех пор он находится в СИЗО. Трижды назначался суд и трижды откладывался: то свидетели не приходят, то пострадавший. Последний раз на суде был один из тех троих односельчан, Олег Иванов, он сказал, что Николая оговорили, его с ними в тот вечер не было.

Мы с подполковником выслушали Николая, потом я попросил провести меня в камеру, где он сидит. Войдя туда, я чуть не задохнулся: камера рассчитана на 10 человек, но содержится в ней 31(!). Спят в три смены. "Наше СИЗО переполнено, - сокрушался Сергеев. - Они еще не преступники, они - подследственные, но в таких условиях даже преступников содержать нельзя". Владимир Михайлович, когда мы остались одни, не скрывал своего удивления: "Это же юридический нонсенс. Сколько уже работаю, ни разу с таким не сталкивался". Действительно, тут одно нарушение на другом. Нельзя было судить Николая за обсчет потребителей, пока на нем "висело" дело об автомобильной краже. Но коль скоро так получилось, зачем его арестовали вторично? Те трое получили по два года каждый, давно отсидели и давно на свободе. Вряд ли Николай "тянет" на большее, но он тоже свои два года уже получил.

В отличие от американского судопроизводства, где при наличии нескольких преступлений сроки плюсуются и человеку могут присудить даже сто лет и более, у нас судят по совокупности и присуждают один срок, соответствующий самому серьезному преступлению. В сущности, судья, ознакомившись с делом, должна была освободить Николая, а теперь, продержав его в СИЗО около восьми месяцев, блюстителям закона необходимо будет сохранить честь мундира и любой ценой оправдаться за эти восемь месяцев... То есть найти соответствующую статью, присудить ее и тут же в зале суда освободить Николая. И станет он дважды судимым, рецидивистом.

Мне очень жаль этого парня. Он действительно оказался таким, каким представил я его по письму. И что самое поразительное - он не озлобился. И поэтому я верю, что жизнь ему все-таки улыбнется. Тем более что сейчас в решение его судьбы включилось много людей. И мы тоже пока не ставим точку.

P.S. Когда этот очерк уже был готов к печати, нам стало известно, что наконец-то состоялся суд. Николаю Чикину дали два года шесть месяцев условно и освободили из-под стражи в зале суда.