Возле крыльца нас встречают глава семейства, две дочурки — пятилетняя Астрид и Ребекка-Лида трех с половиной лет, названная вторым именем в честь своей бабушки, и, конечно, хозяйка дома — сама бабушка Лида. Ребекка вдруг скрывается в доме, а через минуту появляется с вазочкой, наполненной конфетами. “Возьми”, — мягко, но настойчиво просит она, обнося сначала гостей, а потом — родных. Жорж и Элен на французско-русском наперебой приглашают нас в дом — на чашечку кофе. Отказы не принимаются. И, попивая за столом настоящий кофе, сваренный в кофеварке, я долго их расспрашиваю.

“Познакомились через друзей, к которым ездила в Бельгию”, — отвечает Лена. Она не ставила “спецзадачу” — выйти замуж за иностранца. Окончила иняз Чувашского педагогического тогда еще института, работала в республиканском театре кукол. На гастроли ездила, в том числе и за границу, в роли переводчицы частенько выступала.

В общем, скромная, общительная, трудолюбивая девушка из чувашской глубинки, к тому же владеющая французским языком, запала в душу Жоржу.

— А чем бельгийские женщины отличаются от россиянок? — спрашиваю я у него.

— Между ними огромная разница, — переводит Лена ответ мужа. — Бельгиек интересуют прежде всего деньги, а не чувства. И потом, они не умеют одеваться со вкусом, обычно ходят в брюках.

Иронично улыбаясь, Жорж повторяет по-русски: “Да, всегда — в панталон, в панталон”. И бросает одобрительный взгляд на жену, одетую в воздушный розовый сарафанчик.

“Рядом с Жоржем я постоянно самосовершенствуюсь, — говорит Лена. — У него нет высшего образования, зато он очень начитанный. Друзья называют его “ходячей энциклопедией”. Бывает, муж упомянет в разговоре какой-нибудь неизвестный мне исторический факт — и я начинаю копаться в справочной литературе, чтобы узнать подробности”.

Родство душ супругов, пожалуй, можно объяснить и общими славянскими корнями. Ведь дедушка Жоржа — серб, в Первую мировую войну воевавший на стороне Бельгии.

Создавая семью, Лена не собиралась сидеть на шее у мужа-иностранца. У нее способности к языкам — знает французский, немецкий. Когда жила на родине, свободно общалась с друзьями из соседних республик на марийском и мордовском.

В Турне — небольшом, как наш Новочебоксарск, городке, где сейчас проживает семья Реже, — Элен числится присяжным переводчиком. В мэрии в первую очередь вспоминают о ней, когда предстоит работа с русскими делегациями или гуманитарными фондами, помогающими странам бывшего СССР. Наша соотечественница связана деловыми отношениями с бельгийским благотворительным фондом, оказывающим помощь детям Чернобыля. Сначала ей платили, а теперь работает “за спасибо”, волонтером.

Приглашают переводчицу и местные женихи, к которым приезжают на смотрины русскоязычные невесты. В основном это гражданки Украины. С одной из них Лена даже подружилась, вдвоем начали совместный бизнес, открыв магазинчик, торгующий чаем и кофе. Общее дело продержалось всего год — украинка исчезла в неизвестном направлении, бросив своего бельгийского мужа. Хорошо хоть Лене финансового урона эта разлука не принесла.

“Русские невесты старше 45 лет — зачастую настоящие авантюристки, интересующиеся в первую очередь кошельком избранника, — делится своими наблюдениями Лена (бельгийки тут, оказывается, не одиноки. — Авт.). — Обычно у такой “искательницы” остался на родине как минимум один ребенок, и, став женой, она тут же начинает помогать детям. Те 200-300 евро, которые ежемесячно отправляются на родину, изымаются, естественно, из кармана бельгийского мужа. А он-то думал, что нашел бескорыстную любовь… Не потянет гуманитарную помощь один иностранный муж — такая жена бросается на поиски другого”.

Найти работу сегодня — большое счастье даже для коренных бельгийцев. В Брюсселе каждую неделю — демонстрации безработных. Местные предприятия открывают филиалы в других странах с дешевой рабочей силой — Польше, Китае, России — и сокращают рабочие места. Жоржу тоже за последние годы пришлось поменять несколько мест, к счастью, он владеет не единственной профессией. Теперь вот устроился водителем-дальнобойщиком, колесит по странам Бенилюкса и бывшего социалистического лагеря.

С одной стороны, проблема заработать, с другой — блюстители закона строго следят, чтобы малейшее приложение трудовых усилий было официально зарегистрировано и, следовательно, обложено налогами. “Даже из сострадания нельзя помочь помыть окна немощной соседке: увидят, проверят и оштрафуют”, — вздыхает Лена. В то же время редко кто из работодателей, нанимающих эмигрантов за 800 евро в месяц, вместо минимальных 1,5 тысячи, прогорает на этом нарушении бельгийского законодательства.

Астрид и Ребекка приносят мне своих Барби, показывают фотографии в огромном семейном альбоме. Дома, в Турне семейство Реже общается между собой исключительно на французском. Русский девочки вспоминают, лишь приезжая в Тренькино. Но, несмотря на редкую практику, неплохо говорят на нем.

Лишь один раз меня ввела в заблуждение малышка Ребекка. “Хочу писать”, — протянула она мне презентованный мною же блокнот, который, конечно, мешал бы при таком деликатном деле, — и застыла в ожидании. “Я не знаю, где у вас тут…” — зашептала я, озираясь. Но не успела произнести “туалет”, вовремя вмешалась Лена, правильно понявшая дочку: “Сейчас найду тебе ручку — и будешь писать”. Мамина помощь понадобилась и Астрид: “А у меня ручка не писает”, — пожаловалась она, делая ту же ошибку, что и сестренка.

Обе девочки с 2,5 лет пошли в школу — в Бельгии одно название и для садика, и для школы, как таковой. Самые маленькие там только кушают и спят, а с 3,5 лет начинают активно познавать мир. Правда немало времени сестрички вынуждены проводить в четырех стенах. Двухэтажный (по российским меркам, а бельгийцы первый этаж не считают) дом Реже стоит впритык к автотрассе, поэтому гулять девочкам негде. Не то что у бабушки Лиды — большой полисадник утопает в цветах, на огороде и картошка, и морковка, в хлеву корова. В общем, обычное для чувашских деревень хозяйство. А напротив бабушкиного дома — оставшаяся от строителей песочница, где маленькие бельгийки играют с соседскими детьми. “У меня с ней теперь проблема, не хочет из Тренькино уезжать”, — обнимает Лена старшую дочь. Астрид, улыбаясь, согласно кивает русой головкой.

У Жоржа их три. Первое — поцеловать Аллу Пугачеву или хотя бы пожать ей руку. Очень уж нравятся бельгийцу песни примадонны.

Второе — полностью перестроить дом мамы Лиды. Надо сказать, у Жоржа с ней — полное взаимопонимание, оба по мере сил и возможностей заботятся друг о друге. Даже в летний зной Жорж не снимает шерстяных носков, связанных тещей. Дома они служат тапочками, а выходя на улицу, бельгиец надевает на них глубокие галоши — в соответствии с любимой модой жителей чувашской деревни. “Неужели не жарко, Жорж?” — удивляюсь я. “О, нет, хорошо. Это русский продукт!” — с гордостью отвечает он.

Третье желание — навсегда переехать в Россию. Жорж мечтает открыть здесь ресторанчик бельгийской кухни, где будут подавать правильно приготовленный картофель-фри (есть легенда, что это кушанье изобрели именно бельгийцы), креветок в томате, тушеного в глиняном горшочке угря… И ко всему этому — пиво и марочные вина.

А местный “фирменный” напиток Жорж попробовал уже в свой первый приезд на родину жены. Пошел он как-то прогуляться по окрестностям, в соседнюю деревню заглянул — на ток, где трудилось несколько мужичков. Жорж, охочий до всякой работы (в Тренькино он постепенно научился и топором, и косой орудовать, и корову тещину сам в стадо провожает), предложил им свою помощь. Иностранца охотно приняли в трудовой коллектив. Потом был перекур, потом играли в карты, а потом по кругу пошла бутылочка. Отхлебнул и Жорж… “Целую неделю после этого мучился, в любой еде ему мерещился привкус денатурата”, — рассказывает Лена. “Я и сейчас помню его”, — без восторга признается Жорж.

У Лены же — единственное желание: перенести за границу те отношения между людьми, которые, несмотря ни на что, еще сохраняются в России. “У нас за границей, если нет денег, у соседа и хлеба не попросишь. Не принято друг друга выручать и поддерживать, каждый сам за себя”, — вздыхает Элен, россиянка с бельгийским гражданством.